Вот это очень важно: внутренне свободного человека практически невозможно унизить.

     Не то,  что непробиваемый, бесчувственный, толстокожий (Сухомлинский

часто употреблял это слово: толстокожие), нет, он не защищен, но и не вооружен – не агрессивен. Он свободен – страшно сказать – и от себя, от груза своего “я”, от размышлений и суждений о самом себе.

      Вопрос “какой я?” – хороший или дурной, – этот типично подростковый вопрос не мучит его или не сильно мучит. Внутренне свободный человек не слишком сосредоточивается на себе, он обращен к людям, к жизни, к действиям. Он думает, страдает, ищет, затрудняется, сомневается, колеблется – у него может быть любой характер; но меньше всего его занимает самооценка.

    “Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать”, – написал один из самых свободных людей в истории – Пушкин.

      Каким-то образом эта комфортность, легкость бытия соединяется – может соединиться – с самыми глубокими переживаниями, без которых человека как бы и нет.

    Страстные переживания, подлинные страдания, глубочайшие чувства – и в то же время свобода, отсутствие внутреннего угнетения.

    Видимо, это возможно.

    А что если внутренняя свобода – это именно свобода от тяжести своего “я”?

     Если так, то становится понятным, что именно надо делать для воспитания такой свободы: не давать ребенку повода усомниться в том, что он достойный человек. Внушать ему, как пишут психологи, что он в порядке. “Ты в порядке, и я в порядке” – считается, что это лучшая форма самочувствия. Человек чувствует достойным и себя, и всех других людей.

 Возможно, это и есть формула внутренней свободы: “Ты в порядке, и я в порядке”. Я не хуже других и не лучше других, и нет никого, кто хуже меня. (Соловейчик С.)